***
Здесь небо не свинцово, но то, что под,
Действительно, переливается всеми оттенками серого,
Например, вон тот
Дом или вот это дерево.
И только звук, чуть влажнеющий летний звук,
Поворачивается так и эдак,
Не имея вовсе никакого окраса.
Как-то привычно редок
Его до-тополиный пух,
Под которым — прозрачное мясо.
Вырываясь из горла или из-под колёс,
Он не сливается сам с собой,
Так новорожденный клейкий лист
Ещё не сливается с остальной листвой.
Так что всё, что плывёт над домами и над деревьями, — та же плоть,
Только в данном случае — не глиняного замеса,
То есть по сути дела всё та же весть,
Объективно не имеющая никакого веса.

***
Так в закрытых глазах качается белая плёнка,
Как в закрытых руках бьётся одна пылинка.
«Ничего не бойся», — страх говорит половине тела.
Половина мира уже уснула.
Для кого хватает горячей воды и света,
У того исключительно чувство ритма.
Слушай, я бы была твоя вера,
Если бы говорила.
Так звонарь танцует, а фонарь не светит.
Помнишь, как приезжала Дина?
Мы тогда смотрели, как звонарь танцует.
Это всё уже никому не светит.
Помнишь, раньше были газовые горелки,
Керосинки и что же ещё там было?
Где-то солнце играет с собой в горелки
На другой половине мира.

***
По чёрному небу к зелёной земле
И мы, и мы с тобой полетим.
Свет расщепляется где-то внутри,
Но снаружи он неделим.
По чёрному небу туда, где пластмассовый розовый край,
Мы с тобой погребём.
Внутренний орган что-то своё играет,
В то время как внешний меряет горизонт.
Горючие травы растут сквозь гремучую медь,
Прозрачные стенки сбиваются в лёгкую пыль.
Всё это не так уж трудно заметить,
Равно нетрудно туда заплыть —
Подобно ключу в одиноком замке
Сквозь мокрый озоновый слой
По чёрной-пречёрной небесной земле,
По красной-прекрасной земной.

***
День просыпается в воздух с изнанки воды.
Я ещё сплю. Я не вижу с изнанки глаз,
Как просыпается город, как просыпается его золотой запас,
Как на трамвайных его путях оплывают медью его следы.
Жёлтое солнце ещё не вполне желто,
Край его ал, его золотистый край,
Оно ловит полупрозревшим ртом
Весь зелёный и белый город
И такой беспричинно красный первый его трамвай.
А надводный город держит себя в руках,
А потом распускает руки и водит себя насквозь,
Ибо что он, как
Не земная горсть и неземная горсть?

***
Но нет, это всё не поделишь на четверть
И ещё одну втрое большую часть —
Это всё непрерывная круговерть,
Где все становятся как один
Оборот ключа.
Вон как натянута складка,
А всё же не более, чем видна.
Небо делится без остатка
На дай и на
Синеватую воду и лёгкий крик,
Как будто теряет из виду
Остаток зренья чужой старик.
Голоса людские
Тают в глотке, так и не став молвой.
Так чужой ребёнок становится на носки и
Так и тает над головой.

***
И не желая ничего, и почти не дыша,
Люди ходят по обе стороны правых и левых рук.
У них есть город. У города есть — нет, не душа,
Но где-то скрывающийся до поры
Общий перманентно вспыхивающий испуг,
Особый локальный стыд, стеснительность,
Преднамеренное неназывание тех или иных имён.
Причём, надо полагать, всё же скорей иных, чем тех.
Подо всем этим оказывается погребён
Так до конца и несформированный городской хай-тек.
Плачут птицы, кошки кричат на паучьем своём языке,
Новые зоопарки постепенно приобретают характерный смрад.
Мост ещё не достроен, а что-то уже потерял в реке.
Казалось бы, никогда не поздно оглянуться назад,
Увидеть там обоюдополое замурзанное дитя,
Спущенные колготки, песчаный взгляд.
Не его ли дороги на обеих щеках блестят?
Пульс наружу просится на виске.

***
Как сад внутри другого сада,
Пассажир и жёлтый свет внутри трамвая
Друг с другом ветками сплелись.
И ничего, казалось бы, не надо,
Только страшно глянуть вниз:
Какая там трава за рельсами живая.

***
Когда летишь на самолёте,
То сквозь прозрачный небосвод
Географическая карта
Цветами разными растёт.
Так человек почти прозрачен,
И сквозь него и цвет, и звук
Летят и имя называют,
И этим именем зовут.
И нижний мир, рябой, картавый
Вдруг так и близок и высок,
Как сквозь коричневый картофель
Пробился внутренний глазок.

***
Так, медленно, почти не говоря,
Морской и горный воздух выдыхая,
Мы дожили почти до сентября,
А после стал сентябрь и жизнь другая.
А в том краю, где нет границ и заграниц,
Поскольку он — сплошная заграница,
Любая боль тебя заговорит
И так в тебе сама заговорится,
Что тоже станет — местный колорит.