Статья "Разделение поэзии на роды и виды". 1841 г.
Поэзия есть высший род искусства. Всякое другое искусство более или менее степенно и ограниченно в своей творческой деятельности тем материалом, по средствам которого оно проявляется… Поэзия выражается в свободном человеческом слове, которое и есть язык, и картина, и определенное, ясно выговоренное представление. Поэтому поэзия заключает в себе все элементы других средств, как бы пользуется вдруг и нераздельно всеми средствами, которые даны порознь каждому из прочих искусств.
Виссарион Белинский
Поиск по сайту
|
Олег Аронов
 Аронов Олег (Хомячёкпетя). Родился в некоем году некоего века, ничем хорошим для человечества не ознамено-вавшемся (войны, прогресс и прочие непристойности, хотя были и Кортасар, и Буковски, и Курёхин и многие другие, в конце концов). Дао уравновешивает…
Ничем не примечательный школьник, далее чуть более пьющий студент, заинтересо-вавшийся «Гражданской обороной». Но, не в силах слишком долго обороняться, сделал скачок во времени и устремил свой взгляд на непарнокопытных. Сейчас пишет стихи, занимается пантомимой, пытается постичь путь нахождения но-вых форм в искусстве (не очень, правда, усердно). Более-менее автор двух самостоятель-ных сборников стихов (что, правда, ещё ни о чём не говорит) и соавтор недавно вышед-шего сборника «Межгородье», в котором вместе со своим товарищем по перу Анатолием Головатенко рассуждает о предместности и уместности столичности и провинциальности. Считает себя обязанным стать как минимум, самоанским вождём.
Стихи
Ветер
Оснастка-соль, намёк-ковыль и злая радость сквозняка. В глазах роса, на коже пыль, и в ноздри – запах табака.
Соврали карты-образцы, из темноты возник пожар. Осёл увозит Лао Цзы, а я в руке сжимаю шар: картинки с выставки миров, просторы странствующих душ… И падают осколки слов из уст картавящих кликуш.
Путь устлан листьями берёз; и небо цвета молока. День в память выдаст сны про ос и мутный вкус известняка.
Растёт миндальная Луна, лукавый серп кусает ночь… Остаться пригубить вина и воду в ступе растолочь. Плясать на гребнях языков, рождённых силою огня; и петь, не исторгая слов, встречая наступленье дня.
***
Город, гордость, празднословие… Что привиделось — не в счёт. Здесь нам праздник уготовили, нам же он — прихрамный чёрт. Светлым мёдом перемазаны улиц жёсткие тела. Чуть прикрыты раны вазами гусь-хрустального стекла.
Камни-лица-изваяния, череда беспутных глаз, междометий сочетания да осколки метких фраз. И вчерашние затворники, скинув рубища неволь, надевали маски дворников и разбрасывали соль…
Утро, тишь, качели бряцают, в дымке спит Горбатый мост. Баррикады память мацают, дёрнуть норовя за хвост. Город, опухоль пьянящая, разливается вином, околотками гулящими, да рассыпанным зерном.
Поезда-собаки бесятся, разбирая карту мест. Срок известный — девять месяцев, что от ярмарки невест. Город-пригород-прибежище, остаёмся на ночлег. Путь неблизкий, значит, съешь ещё всё, что даст стеклянный век.
Домой
Сколько дорог ляжет в тень травы, сколько поблекших следов? Ноги – не боль для дурной головы, – пара смешных пустяков.
Долгие проводы – стылый чай, высохший в пыль ручей. Первая заповедь – не привыкай, этот престол ничей!
Время и место – ловушки-сны, ставшие злобой дня. Ждущие чуда обречены в пыль тишину ронять.
Родственных связей порочный круг – гордость клянущих свет. Вкусен ли суп-из-семи-заслуг, поданный на обед? Плачет ли дерево о ветвях, ставших теперь золой? Мы остаёмся всегда в гостях, если идём домой.
Занимательная география
Пусть знаменательные даты своим проходят чередом. Пора в утиль отправить латы и в гости заявиться в дом, где две сестры резвятся в неге, олень гарцует, словно лань (та, что с конём в одной телеге таскает радостную пьянь из междуречья в Москворечье), и вслед дождливых четвергов где, как грибы, растут избушки руки предместных мастеров.
Так что же, — пригородный поезд иль придорожный павильон? Здесь роли не сыграет скорость, и всё равно, какой вагон. Иной Парнас подчас найдётся небось, и на семи холмах, но кто-то вдоволь посмеётся, и будет руки греть в лучах, что, как пучки сухого сена, из-под потёртых котелков торчат растрёпанно-надменно, и развлекают простаков.
Всё толки, споры, пересуды, и город, будто пьяный слон. Пожалуй, я сейчас не буду лихой устраивать трезвон. Визитным карточкам не место в кругу отъявленных друзей. Я загляну к вам в час сиесты с бутылкой свежих новостей. Ведь это вовсе не уловка и не коры смещенье плат, когда кончается Покровка и начинается Арбат.
Недоумевая…
Перепутаны новые строчки, рассредоточены отряды пересмешников. Внове будут полые точки, стоящие в конце предложений-спиц, преданы огню падающие ниц, забыты шабаши великих грешников.
На щит – ветряные мельницы, рукоплескания выявили героев. Это не люди – пепельницы, сказанным словом вонзился нож, передаёшь эстафету, так что ж на каждом финише только трое?
Зеркальны лица любовников, листай страницы пустых песнопений. Перья из мятых подголовников впиваются в мутные губы-зрачки, мягкие жирные червячки, апогей олицетворений.
Потускнеют былые звёзды, выплюнет слог замечтавшийся альтруист. Прошелестят тебе вслед березы, разницу в возрасте не простив. То ли трезв он был, то ли учтив, но не верил, что берег чист.
Ласковы были, да не понимали перепевок старых на новый лад. Бледнеющие внимали, – губы трубочкой, глаза закрыты, – (дурновкусие с детства привито), белый смокинг, пятна ткемали.
Hasta la vista, что скажешь? Нет-нет, да промелькнёт сожаление. Миром единым всех не помажешь, целуй следы на песчаном облаке. Ты же ищешь прорехи в облике, твоя дверь открыта… что скажешь?
Она
Одежды в песок; нет течения вод. Прыжок! И затих. Полный рот песка и травы… Разве вот для рыб новый грот. Кто ж теперь не нальёт, не придёт удивляться открытым глазам? Где-то там… Там, где то, что ещё не нашли; где танцует Она над большим погребальным костром.
То ли вдаль, то ли в дом выносили-вносили цветы… И с последним глотком то ли я, то ли ты.
Голем (Посторонним – вход...)
Ты слеп, ты страшен, гость...
Отвори зеркало и войди.
Ты зря покинул пост,
из петли вынутый Насреддин.
Ты смотришь сквозь меня,
выпростав молнии из-под век.
Что хочешь ты отнять,
ставший дыханием тёмных рек?
Ты - капля крови, штрих,
изжелта-чёрный агорафоб.
Глину со лба сотри,
заполни овраги окольных троп.
Ты слепок? Форма? Тень?
Ты, верно, Стикс переходишь вброд!
Выжжена степь затмением.
Сегодня сюда посторонним - вход...
* * *
Небрежно скомканы слова
в едва ли вечном переплёте.
Пустой ладонью открывай
скрижали, – плоть-твою-от-плоти.
Обложка сорвана, и смех,
что доносился из-под пола, –
фантом прокрустовых потех, –
уже в ногах танцует голым.
Ведь в этой книге нет страниц,
лишь палые сухие листья
и отпечатки плащаниц,
как череда случайных истин.
Листая мёртвый календарь,
рука становится прозрачной.
Звереет в панике дикарь, –
он не поймёт, что может значить
лукавый сфинкс пустынных мест,
кошмар забытого колодца,
в котором чудо из чудес
свинцовой пылью обернётся
в часы прокуренных сиест
и театральных медитаций.
Дождись, безжалостный Орест!
Тебе ли старости бояться?
Пустой ладонью открывай
скрижали, – плоть-твою-от-плоти...
Небрежно скомканы слова
в едва ли вечном переплёте.
| Наши авторы:

Евгений Багдасаров

Алексей Евстратов

Дмитрий Тонконогов

Михаил Боде
|